О женщине с большим и добрым сердцем

 Автор: Абдусалам Шахбанов

На фото: урахинка Зумруд Сулейманова

 Вся наша жизнь – это переплетение судеб. Подчас, не зная этих линий пересечений, и не понять сути вещей. Как все и вся может быть закручено, лучше всего прослеживается на примерах, которых не мало, и они потрясают, бросают в дрожь…

Я хочу рассказать историю, которую мне когда-то поведала жительница Дагестана Зумруд Сулейманова. «Я даргинка, уроженка одного из горных аулов, – начала Зумруд свой рассказ, – замуж я вышла рано. Мой отец был не против этого брака, ведь на его попечении было ещё четверо детей. С мужем мне повезло, я была с ним счастлива, и он был для меня самым красивым, самым лучшим на свете. Родила я ему девятерых детей, но в живых осталось только четверо. Трудная тогда была жизнь, Абдусалам, но счастливая. А счастье, как водится, долгим не бывает…

Пришла к нам в горы война. Мой муж, надежда и опора семьи, ушёл на фронт одним из первых. Долгими ночами у очага, баюкая детей, плакала я горючими слезами, проклиная войну и тех, кто её развязал. Но беда не приходит одна. Выселили нас спешно с гор на равнину, в соседнюю Чеченскую Республику. С наспех собранным домашним скарбом, с малыми детьми и больными стариками, кто как мог добирались мы до нового места. Холод и голод, болезни и смерть близких людей перенесли мы с высохшими глазами.

Слёз уже не было – выплакали мы их тогда, как выплакали их те выселенные из родных мест ни в чём не повинные чеченцы в далёких азиатских степях, проявив неистребимую волю к жизни. Пусть Аллах даст всем погибшим райскую обитель: детям, не увидевшим радость детства; старикам, не познавшим беззаботную старость; воинам, сложившим головы на поле брани; женщинам, не родившим, в трауре умершим; матерям, ослепшим от долгого ожидания. Всем, всем. Амин!

Поселили меня с детьми, как жену фронтовика, в добротном двухэтажном доме, и стали мы привыкать к новой жизни. От зари до зари работала я на колхозных полях. Не жаловалась – некому было; не чуралась тяжёлой работы – на мне была семья; и только ночами неистово молилась Всевышнему, чтобы скорее закончилась война, чтобы муж и все остальные вернулись живыми и здоровыми.

Слава Аллаху! За год до окончания войны, весь израненный, в орденах мой муж вернулся домой. Вам, молодой человек, трудно понять ту радость, которую я тогда испытала. Слёзы счастья, материнского женского счастья, лились из моих глаз безостановочно – не стыдилась я их. Ещё сильнее приблизилась я к Аллаху, благодарила его и возносила ему молитвы.

Надо сказать, Абдусалам, в то голодное военное время питались мы тем, что попадалось под руку. Готовила я в основном похлёбки и чуду из крапивы, черемши, чечевицы, благо, росло их в том краю много; бывали на столе и ржаной хлеб, и кукурузные лепёшки – мучари.

И как то я стала замечать, что нахожу выставленную на ночь посуду с едой пустой. Заподозрить своих детей я не могла – они до утра были со мной, да и соседей винить тоже не могла: не принято у нас красть кусок хлеба у такого же, как и ты. Муж не спал несколько ночей – караулил вора. Под утро одного дня он завёл в комнату взлохмаченного, грязного, оборванного мальчишку лет четырёх-пяти. Мальчик не вырывался, что-то лопотал на чеченском, вытряхивая из карманов бумажные деньги.

Как объяснил мне муж, этот симпатичный, с карими глазами малыш был сыном хозяина дома, в котором мы жили. Его родители оставили или он сам случайно остался – этого мы не знали. Я знала одно: чего бы нам ни стоило, мы должны уберечь его, сохранить ему жизнь. В то время по сёлам рыскали энкавэдешники, выискивая отставших детей, женщин, стариков, и забирали их неведомо куда. Был случай, что даже пытали лежачего больного мальчика булавками, чтобы узнать, крикнет он по-чеченски от боли или нет.

Всё это я знала, Абдусалам, но я, прежде всего, мать, и этот ребёнок не виноват в ошибках взрослых, теперь это мой ребёнок – так я решила, а ночами думала, как уберечь его от энкавэдешников. Муж мой, как орденоносец, состоял в сельском совете и знал о предстоящей проверке чекистов.

Спасительная мысль пришла мне в голову, когда я наткнулась в кладовке на мешок сушёных абрикосовых косточек. Я вспомнила, как месяц назад, когда дети обожгли глотку горячим урбечом, они целый день не могли вымолвить ни слова. Теперь я знала, что делать...

Энкавэдешники удивлялись: во дворе на полене сидит фронтовик в орденах, а рядом играют чумазые, грязные, специально одинаково одетые малыши. Дети на все вопросы только мычали нечленораздельно, все время пытались дотронуться до кобуры офицера (уловка моего старшего сына), на что быстро реагировал отец, розгами отгонял их в дальний угол двора. Так и уходили чекисты ни с чем, а приходили они каждый месяц, и каждый раз, плача, заливала я горячий урбеч в охрипшие детские глотки.

Как переживала я тогда, Абдусалам, знает только один Аллах. Так прошло восемь месяцев. Однажды поздно ночью приехал близкий родственник мальчика и забрал его. Мне тяжело было с ним расставаться, ведь это был мой ребенок: хотя не я его родила, но любила как родного...

Но всё проходит и со временем забывается, как короткий зимний день. После возвращения чеченцев на родину мы без ропота оставили всё и переехали на новое место жительства. Построили новый дом, сыновья обзавелись семьями, появились внуки – на нашу с мужем радость, жизнь наладилась и налилась цветом, как спелая вишня у нашего крыльца в хороший урожайный год…

Всё забылось бы... Но однажды в комнату, где я готовила, вошли двое: муж, вытирающий рукавом слезы, и высокий мужчина в черном кожаном плаще и в такой же черной широкополой шляпе. Я стояла в недоумении. Но когда мужчина, сняв шляпу, вытащил банку урбеча и попросил меня покормить его, я поняла все. О, мой Аллах! Мир пошатнулся вокруг меня, глиняная миска, выпав из моих рук, разлетелась на черепки, я присела на край тахты. О, мой Аллах! Я узнала его, моего маленького чеченца, по карим глазам, больше я ничего не видела – мешали слезы, невольно хлынувшие из глаз. Я стыдливо опустила голову, а он стоял передо мной на коленях, целовал мои руки и плакал – это плакал мой маленький взрослый чеченец...

Какими словами всё это тебе передать, Абдусалам, я, право, не знаю. Теперь я знала его язык, но, клянусь Аллахом, если бы я его даже не знала, то поняла бы моего мальчика сердцем. Это свойственно матерям, потому что даровано свыше Создателем. Так мы и свиделись. Поцеловав меня в лоб и поклонившись в ноги, одарив нас подарками, он уехал в свой край, волею судьбы, ставший нам близким и родным.

Одна осталась я сейчас, как видишь. Ушел из жизни муж. Следующей у порога смерти стою я, но спокойна и готова к встрече со своим Создателем. Пусть будет милостив и милосерден Он ко всем живущим за их прожитые жизни! Амин! Ведь жизнь – штука удивительная и непростая, не правда ли, молодой человек?».

Давно это было. Отшумели по душам умерших высокие стройные тополя у равнинной реки да сухой полынный ветер на кизлярских пастбищах. Но и сейчас перед моими глазами как живая сидит, склонившись над Кораном, старая мудрая женщина с большим сердцем, до краев наполненным великим чувством, которым одарил нас Всевышний Аллах, – чувством, имя которому Милосердие.